Борьба за признание (Honneth 1992) является неизбежным следствием моральных дискурсов в условиях ресурсного дефицита. Поскольку сами дискурсы не в состоянии устранить ресурсный дефицит, то параллельно с моральными дискурсами разворачивается политическая борьба, усиливаются экономические императивы и солидарностные ограничения. Как обосновать, например, посредством дискурса, что обустройство в пассажирском транспорте удобных для инвалидов входов и выходов должно иметь более высокий приоритет, нежели уменьшение налоговой нагрузки на семейные бюджеты, или что увеличение помощи развивающимся странам, должно иметь более высокий приоритет по сравнению с внутренней социальной помощью, или что выплата пособий по безработице важнее, чем финансирование мероприятий по созданию рабочих мест, или что прием беженцев из Боснии должен стать более приоритетным, нежели прием руандийских беженцев?
Моральные дискурсы могут обосновать то или иное право, однако моральный дискурс не является механизмом принятия конкретного решения, особенно в условиях дефицита времени, ограниченных ресурсов и довольно избирательных чувств солидарности. Допустим самый благоприятный вариант, когда все члены общества приходят единодушному убеждению, что жители Африки имеют такое же право на жизнь, как и европейцы, однако даже в этом случае остается неясным, как реализовать это право и согласовать его с другими правами. Здесь даже нельзя ставить вопрос о каком-либо ранжировании, поскольку всякая такая попытка будет означать дискриминацию одних людей и выдачу привилегий другим. Ведь, с точки зрения морали, все люди должны обладать равными правами. Если федеральный Конституционный суд выносит вердикт, что антиконституционно устанавливать уровень дохода, с которого не взимаются налоги, ниже прожиточного минимума, то это само по себе еще не ограничивает никаких прав, хотя их реализация некоторых из них будет невозможной при повышении уровня доходов, не облагаемых налогом. Но такое решение остается уже прерогативой политики, поскольку здесь неизбежно приходится ранжировать те права, которые с точки зрения морали абсолютно равны по своему рангу. Причиной этого является ресурсный дефицит, ограниченность ресурсов, необходимость для реализации прав.
Совершенно неверно полагать, что моральные дискурсы способны внести положительный вклад в интеграцию общества. Ведь их логика нацелена на экспансию и максимально полную реализацию прав, что обостряет борьбу за признание, порождая конфликты, с которыми опять-таки нельзя справиться посредством морального дискурса, а лишь принятием решений на основе принципов:
приоритетной солидарности (собственный социум имеет приоритет по сравнению с чужим социумом);
политических процедур ( большинство имеет приоритет перед меньшинством;
экономической эффективности (распределение средств, позволяющее достичь наибольшего совокупного эффекта).
В современном обществе функциональные системы образуют разрастающиеся множества с увеличивающимся множеством пересечений, в котором дискурсивно обоснованные моральны права должны учитывать такие факторы, как максимальная эффективность в использовании средств, мобилизация политической власти и активизация солидарностных настроений. Поэтому борьба за признание должна приобрести цивилизованный характер за счет соответствующих процедур, которые либо объединят в себе такие элементы, как моральный дискурс, солидарностная дифференциация, мобилизация политической власти и калькуляция экономической эффективности, либо позволят взаимодействовать параллельно сразу нескольким процедурам, каждая из которых отдаст приоритет тому или иному элементу. Разумеется, в государственных структурах будет доминировать ситуативное политическое большинство. Зато независимые общественные организации, занимающиеся социальными проблемами, могут ориентировать свою деятельность на социальные группы, которые не охвачены программами, отражающими волю политического большинства.При этом ситуация всегда будет складываться так, что одна социальная группа будет иметь предпочтение перед другой, солидарностные приоритеты ограничат круг реальных получателей социальных платежей, а наличные ресурсы будут распределяться между носителями в равной мере дискурсивно обоснованных моральных прав с учетом максимальной совокупной экономической эффективности. Такова объективная неизбежность, и расширение моральных дискурсов не только не устраняет, но еще более усугубляет ее.
Общество, в котором моральным дискурсам отводится все больше места (а в эпоху модерна это вполне обоснованно и неизбежно), одновременно расширяется и пространство для экономических императивов, для политических конфликтов, для активизации партикулярных солидарностных структур. Моральные дискурсы являются движущей силы модернизации. Однако попытка дополнительно нагрузить моральный дискурс задачей интеграции современного общества - как это делается в дискурсивной теории Хабермаса (Habermas 1981, 1992), - ведет к фундаментальному противоречию. От дискурса ожидается одновременно и установление, и устранение границ для функциональных сфер практического действия.
Неверно также представлять себе функциональные системы общества в виде замкнутых самодостаточностей, как это делает луманская теория аутопойесиса (Luhmann 1984, 1986, 1988, 1990, 1993). Эта теория не позволяет нам осознать тот факт, что в современном обществе разрастается пересекающееся множество между актами моральных платежей и экономических платежей, а также актами политических решений и активизации солидарностных структур в связи с чем нам постоянно приходится решать, как далеко простираются эти акты и как глубоко они взаимно проникают друг в друга. Никакой аутопойесис экономики не скажет нам, каким должен быть размер подмножества морально обоснованных социальных платежей, направленных на социальное обеспечение, на помощь инвалидам или беженца, на поддержку развивающихся стран, на пособия по безработице, на социальное страхование и т.п. Никакой аутопойесис экономики не сможет отвергнуть морально обоснованные и юридически узаконенные социальные платежи ссылками на то, что эти платежи подорвут платежеспособность всей экономической системы в целом. Однако приходится постоянно решать заново, насколько можно обеспечить реализацию тех или иных прав, не ставя под угрозу платежеспособность экономической системы. Вместе с тем расширение морально обоснованных социальных платежей всегда обуславливало повышение производительности, рост уровня потребления и, следовательно, экономический рост. В конце концов, благодаря, например, нашим болезням, медики не бедствуют, фармацевтическая отрасль стремительно развивается и так же интенсивно развивается сфера медицинского страхования. Все это доказывает, что сама по себе замкнутая циркуляция платежей была бы пустой; содержанием ее наполняют в значительной мере именно моральные притязания, благодаря которым и происходит реальный акт платежа. Из этого следует также, что “разрегулирование” экономики объясняется не аутопойесисом, а тем, что моральное, правовое и политическое программирование экономики всегда происходит в конкретных условиях ресурсного дефицита. Это обнаруживается сегодня в негативных экологических эффектах экономики всеобщего благосостояния, запрограммированной на безудержный рост.
Мы не сумеем понять суть намечающейся структурной эволюции от экономики всеобщего благосостояния к экологической экономике, если не поймем происходящей эволюции морали. После перехода от сословно-традиционной морали к индивидуалистической профессиональной этике, а от нее – к морали экономики всеобщего благосостояния теперь, похож, обозначился третий значительный перелом, связанный со становлением морали экологической экономики. Равноправие женщин, включение развивающихся стран в глобальную экономику всеобщего благосостояния осуществляются пока в рамках господствующей парадигмы, нацеленной на экономический рост. Новая экологическая мораль расширяет наши права за счет права на здоровую окружающую среду, как бы ни трактовалось это понятия и в каких бы конкретных показателях, ограничивающих, например, выбросы вредных веществ это ни выражалось. Можно пока отвлечься от вопроса о том, насколько - во изменение привычных представлений – определенные права будут признаны за животными или природой. Даже признание личного права на здоровую окружающую среду является существенным расширением морально обоснованных прав, что влечет за собою соответствующие последствия для системы экономических платежей.
Еще боле далеко идущим фактором становится признание этого права за будущими поколениями. Негативные эффекты прежнего хозяйствования вообще осознаются как таковые и становятся факторами экономического калькулирования лишь в рамках новой экологической морали. Экологические институты называют астрономические суммы ущерба, обусловленного нынешними способами хозяйствования, хотя виновникам ущерба не приходится платить за него ни пфеннига.
Идея “экономической рациональности”, ведущая в экономике всеобщего благосостояния и реализованная в народнохозяйственном плане в виде темпов роста валового общественного продукта, теряет свою легитимность, хотя новая реализация расширенных представлений об “экономической рациональности” пока еще не состоялась ( Leipert 1989, Wicke 1989). Как всегда, нынешнее здание господствующих экономических идей разрушается усилиями аутсайдеров, а большинство “нормальных” экономистов продолжает мыслить привычными категориями. Новая модель “экономической рациональности” предполагает включение в общую калькуляцию экологических затрат, которые никак не учитывались в рамках экономики всеобщего благосостояния. В то же время становится очевидным, что рынок как инструмент реализации новой ведущей идеи (идеала) обнаруживает свои границы, точно так же, как свои границы реализации имела ведущая идея (идеал) экономики всеобщего благосостояния (Berger 1991: 241).
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8